Главная страница


  
Консультация специалиста
Библиотека
Фотогалерея
Download
Дело Астрологии
Расклады Таро
Школа для дебютантов
FAQ
Архив

Прогнозы
Форум
Проверь себя
Тема месяца
ЦДЖП
Календарь
Информация к размышлению
Links
Доска объявлений


Астролог

Марк Алданов
Рассказ



Марк Александрович Алданов (26.10.1886-25.02.1957)
в ряду русских писателей-эмигрантов старшего поколения занимает почетное место. Его книги переводят на многие языки, о нем защищают диссертации, пишут воспоминания. Главный труд Алданова, дело его жизни - серия из шестнадцати крупных по объему романов, охватывающая почти два столетия русской и европейской истории: от дворцового переворота 1762 года, когда на русский престол, приняв имя Екатерины II, взошла немецкая принцесса Софья Фредерика Августа, до 1953 года, когда умер Сталин. Описания исторических событий, портреты выдающихся деятелей у Алданова исключительно рельефны. Люди как высшая ценность, значимость отдельной человеческой жизни - едва ли не главная тема Алданова. Он убежденно повторял слова Декарта: "Законы общества ставят себе целью, чтобы люди помогали друг другу или, по крайней мере, не делали друг другу зла". Знаменитости, исторические деятели в его книгах зачастую не выше рядовых людей, их просто поднял на поверхность Его Величество Случай.
Химик по образованию, Алданов дебютировал в 1915 году в России книгой "Толстой и Роллан". В дальнейшем почти вся его писательская жизнь прошла во Франции. Лишь в годы второй мировой войны, спасаясь от фашистов, он обосновался на некоторое время в США. Но главной его темой, главной любовью оставалась Россия. В русском характере, русской культуре он видел воплощение внутренней гармонии, "красоты - добра".
Рассказ "Астролог" обращен к сравнительно редкой для Алданова зарубежной теме. Он состоит из двух частей, объединенных общим замыслом. Вначале зарисовка характера "маленького человека", представителя загадочной профессии. Затем личность героя отодвигается на второй план масштабными историческими событиями. "Судьба человеческая" сливается с "судьбой народной".

Автор осенью прошлого года посещал в Европе французских и немецких астрологов. Их сообщения и сеансы частью послужили материалом для настоящего рассказа.



"Сударыня, я получил Ваше письмо и благодарю Вас за доверие. Я тотчас приступил к сложным вычислениям, которых требует составление гороскопа. Эта работа еще далеко не закончена, но я уже мог убедиться в том, что судьба складывается для Вас как будто весьма благоприятно. Могу уже сделать и некоторые выводы относительно Вашей личности.
Ваш характер весьма симпатичен. Вы очень умны, хотя Ваши недоброжелатели это отрицают. Вы сотканы из противоречий. Иногда Вы тверды и мужественны, но иногда легко поддаетесь чужим, не всегда благотворным влияниям, теряете мужество и бодрость. Вы страстно жаждете жизни, однако порою чувствуете большую душевную усталость.
Некоторых противоречий Вашей сложной натуры Вы еще не знаете сами. Не все люди видят Ваши редкие и прекрасные качества. Счастливы ли Вы? Не думаю. Между тем в Вашей судьбе заложены возможности великого счастья. Некоторые из них уже были Вами упущены, о чем Вы, вероятно, и не догадываетесь. Опытный руководитель мог бы сделать Вас счастливейшей женщиной. Предлагаю Вам свое испытанное руководство.
По Вашим словам, Вас еще больше, чем Ваша судьба, интересует отношение к Вам человека, которого Вы любите. Но разве одно не связано теснейшим образом с другим? Думаю, что Вы созданы для этого человека и могли бы сделать его счастье. К сожалению, указаний, которые Вы о нем даете, совершенно недостаточно. Для бесспорного ответа на волнующие Вас вопросы я должен составить и гороскоп этого лица. Поэтому мне необходимо знать дату его рождения.
Кроме того, многое может быть выяснено и не астрологическим путем. Вам известно, что я не только астролог. Не сочтите меня нескромным, если я скажу, что своей мировой славой я обязан в такой же мере своим познаниям в хиромантии, онейромантии, офиомантии, рабдомантии, экономантии,- великих и древних науках, изучению которых посвятили долгую жизнь и я, и все мои предки.
Все это требует личного свидания и беседы. Вы спрашиваете о моих условиях. Как Вам, конечно, известно, я не корыстолюбив и охотно работал бы на пользу людей совершенно безвозмездно, если бы в этом не было элемента, оскорбительного для моих клиентов. Ваша личность так привлекательна и судьба Ваша так меня заинтересовала, что я готов предоставить Вам льготные условия, которых я не предоставляю даже самым знаменитым писателям, врачам, адвокатам, удостаивающим меня издавна своего доверия.
Предлагаю Вам следующее:
1) За сообщенное в настоящем письме я не беру с Вас ничего.
2) Ваш полный гороскоп обойдется Вам в двести (200) марок.
С рядовых клиентов я обычно беру вдвое больше. До войны мне случалось составлять гороскопы представителей англо-американской плутократии, как Франклин Рузвельт, Рокфеллер, Вандербильт, герцоги Вестминстерский и Норфолькский, сэр Вальтер Скотт. Они платили мне тысячи долларов, которые я почти целиком отдавал на благотворительные дела.
3) Если Вы пожелаете иметь также гороскоп человека, о котором Вы говорите в письме, то я по совокупности возьму с Вас за оба гороскопа триста пятьдесят (350) марок.
4) Если Вы сделаете мне честь посетить меня в среду, в 10 часов утра, то консультация, с раскладкой карт, обойдется Вам лишь в пятьдесят (50) марок. В ожидании Вашего скорого ответа прошу Вас принять уверение в моей совершенной преданности. Heil Hitler!"
За подписью следовала дата: "13 апреля 1945 года. Сидеральный час 10.30'". Наверху листа были выгравированы имя и адрес Профессора, номер его телефона и слова: "Просят прилагать почтовую марку для ответа".
Имя у него было длинное и странное. Прежде он считался индусом, но с начала войны говорил, что он индонезиец.
Профессор перечел копию своего письма и вздохнул. Не любил обманывать людей, однако надо было жить. "Ах, Боже мой, очень многое в жизни построено на человеческом легковерии, и какое это было бы несчастье, если бы люди не были легковерны!" - подумал он и на этот раз. Пожалуй, в письме не следовало упоминать об англо-американской плутократии, особенно теперь, когда дела Германии шли так плохо. Но Гестапо нередко вскрывало его корреспонденцию. Кроме того, в день, когда он писал письмо, положение стало лучше: русские больше не наступали, радиокомментаторы говорили, что между большевиками и демократиями произошел разрыв. Умер президент Рузвельт, и это событие тоже толковалось радиокомментаторами, как огромная удача национал-социалистов.
Быть может, лучше было бы и не упоминать о Вальтере Скотте; впрочем, Профессор по долгому опыту знал, что его клиенты в громадном большинстве люди необразованные.
"Письмо написано хорошо. Нет такой женщины, которая не думала бы, что она очень умна, что у нее редкие, прекрасные качества и сложная, противоречивая натура, что она создана для любимого человека и что ее не ценят недоброжелатели".
В письме, полученном им от этой дамы, не было ничего интересного. Большая часть клиентов не называла вначале своего имени и просила посылать письма "до востребования". Позднее же многие, особенно дамы, не только называли имена, но и сообщали о себе все, вплоть до самых интимных дел. Профессор первые свои выводы делал по слогу письма, по бумаге и почерку. Перед свиданием он всегда перечитывал запрос и копию своего ответа. Годы на нем сказались: память ослабела, он стал в последнее время болтлив и повторял одно и то же еще много чаще, чем это делают все люди.
В этот день у него с утра было знакомое неприятное ощущение под ложечкой, обычно, хотя и не всегда, предвещавшее припадок. Он плохо спал, проснулся очень рано, первым делом отворил окно, застегнув халат, чтобы не простудиться, и прислушался. В Берлине говорили, будто по ночам слышится отдаленный грохот пушек.
"Нет, кажется, ничего не слышно... Ночью налета не было... Ох, пора уезжать"...
Это был маленький старичок с желтыми волосами вокруг желтой лысины, с хитрыми желтыми глазками, с желтой бородой, с желтым утомленным лицом. Профессор страдал болезнью печени и по возможности это скрывал, чтобы не повредить своей торговле: хотя клиенты не могли требовать, чтобы астролог был бессмертен, болеть ему не полагалось.
Он был чистокровный немец, но с годами в его внешнем облике появилось что-то восточное,- это было даже не совсем безопасно: могли принять за еврея. Говорил он с неопределенным иностранным акцентом, справедливо рассчитывая, что в Берлине никто не может знать, с каким именно акцентом говорят по-немецки индонезийцы.
Разумеется, полиция прекрасно знала, кто он. Однако астрология запрещена в Германии не была. У Фюрера были свои астрологи. Первого из них, Гануссена, давно убили, - это могло объясняться его еврейским происхождением. Новый астролог Гитлера, Дитерле, по слухам, и теперь постоянно у него бывал, в рейхсканцлерском дворце, на фронтах, в "Орлином Гнезде", в нынешнем подземном убежище на Вильгельмштрассе.
В последнее время астролог Вульф стал посещать Гиммлера. Профессор был знаком и с Гануссеном, и с Дитерле, и с Вульфом; отзывался о них всегда сдержанно-корректно, как порядочный врач отзывается о других врачах, но в душе их терпеть не мог и считал шарлатанами.
Он прошел в ванную комнату - горячей воды давно не было, - и минут сорок занимался туалетом. Чистота была слабостью Профессора; он говорил приятельницам, что у порядочного человека может быть в общественной жизни только один идеал: дожить до того времени, когда купаться каждый день будет так же обязательно, как есть каждый день. Надушившись крепкими восточными духами, расчесав золотым гребешком бороду, срезав торчавшие из ушей и ноздрей желтые волосы, он надел черный костюм, сшитый у лучшего портного, с двумя внутренними карманами, с отворотами на брюках, правда, сшитый уже довольно давно, в ту пору, когда из Бельгии и Голландии привезли в Берлин прекрасное английское сукно.
Профессор не был богат. Его состояние, скопленное годами труда, растаяло в пору инфляции,- знакомые скептики, к крайней его досаде, издевались: "Как же вам звезды не сообщили, что марка полетит к черту?" Правда, заработки его увеличились при Гитлере. Все случившееся в Германии было так странно и неправдоподобно, что, по-видимому, люди стали больше верить в колдовство. Попадались клиенты и среди новых господ. Профессор их боялся, но и они боялись астрологов; впрочем, платили скупо, торговались и порою намекали на свои связи. Он с достоинством отвечал, что кое-какие связи найдутся и у него, однако тотчас соглашался на скидку.
По своей доброте и жизнерадостности, Профессор недолюбливал национал-социалистов и до 1933 года называл Гитлера "Маляром". Веймарскую республику Профессор тоже недолюбливал - всего больше за инфляцию - и называл Эберта "Шорником".
Настоящая жизнь была до первой войны. Профессор ненавидел войну и приходил в уныние, когда в газетах начинали появляться географические карты. Его небольшая квартира была обставлена частью в готическом стиле, частью в восточном: не то индийском, не то турецком.
Профессор был женат два раза. Обе жены от него ушли: первая признала, что он для нее слишком глуп, вторая, - что он слишком глубок: они не интересовались астрологией, и им было с ним скучно. "Чаще всего люди разводятся оттого, что им не о чем говорить друг с другом",- грустно думал он. Впрочем, он не очень горевал и находил, что в одиночестве есть известные преимущества: например, очень приятно спать одному - зажигаешь лампу, когда хочешь, тушишь, когда хочешь, тянешь к себе одеяло, как хочешь.
Его приятельницы жаловались, что он всегда рассказывает одни и те же истории, все больше астрологические. Он недоумевал: неужели это не интересно? Однако иногда сам удивлялся, что ему не о чем рассказывать: так мало событий случилось с ним за семьдесят лет, в самую бурную эпоху истории.
Изредка он приглашал бывших приятельниц на обед, всегда в очень хороший ресторан, и заказывал дорогие вина. Скуп никогда не был, хотя, случалось, с легким огорчением вспоминал об истраченной без необходимости сотне марок. Любезен он был чрезвычайно и всем знакомым, дамам и мужчинам, говорил в глаза только приятное, зная, как мало этим люди избалованы и как это ценят.
В пору своих поездок на курорт он в вагоне, надев шапочку и мягкие туфли, угощал соседей конфетами и хвалил удобства железных дорог. Профессор даже о погоде старался отзываться лестно, точно допускал, что и она любит комплименты. О политике же он старался не говорить, особенно с июля прошлого года: заговор поразил его еще больше, чем война - войны бывали всегда, но уж если вешают германских фельдмаршалов, значит, в мире возможно решительно все.
В столовой был приготовлен утренний завтрак. Профессор не держал ни горничной, ни кухарки. Он всегда чувствовал неопределенное беспокойство, когда в доме находился посторонний человек. Утренний завтрак готовила уборщица Минна, угрюмая, неболтливая женщина, приходившая только на два часа в день. Она была совершенно равнодушна к личности своего работодателя и к его занятиям, убирала же квартиру хорошо.
Прежде по утрам Минна готовила ему яичницу с салом, овсянку, компот. Теперь все было трудно доставать. Яичница запрещалась при камнях в печени. Профессор выпивал утром только две чашки кофе с поджаренным хлебом. Однако утренний завтрак по-прежнему составлял одну из лучших радостей его жизни. Кофе был сносный. Но он помнил настоящий кофе, тот, что был при императоре Вильгельме, тот, что он пил у Кранцлера, у Бауера и в Cafe Victoria.
За завтраком Профессор развернул газету и изменился в лице. Русские начали наступление на фронте шириной в триста километров. Наступали одновременно десять советских армий. На первой странице был помещен приказ Фюрера по войскам восточного фронта. "Наш враг N1, иудо-большевики, бросили свои азиатские орды против нашего отечества с тем, чтобы положить конец германской цивилизации. Мы предвидели это наступление и с 11 января установили прочный фронт",- читал Профессор с проклятиями. "Знаю, как Маляр все предвидел! Красил бы лучше заборы!"- думал он. "...Большевиков на этот раз ждет участь всех азиатских завоевателей. Они погибнут под стенами нашей столицы..."- "Вот оно что! Уже дошло до "стен нашей столицы",- мрачно думал Профессор. "...В момент, когда судьба убрала из мира величайшего военного преступника всех времен, решается судьба войны..." Профессор не сразу понял, что величайший военный преступник всех времен был президент Рузвельт. "Кажется, Маляр совершенно выжил из ума..."
На западном фронте дела были не лучше, чем на восточном. Третья американская армия генерала Паттона перешла чешскую границу. Первая армия генерала Ходжеса тоже стремительно продвигалась вперед. "Хоть бы они сюда пришли первыми, а не русские",- подумал Профессор. "Конечно, надо бежать, но как? Давным-давно надо было уехать в Швейцарию..."
Он вздохнул и перешел в свой рабочий кабинет. В этой большой роскошной комнате на одной стене висела огромная картина, изображавшая процессию факиров на Ганге, а на другой - знаки Зодиака. На полках стояли прекрасно переплетенные Эфемериды. На небольшом узком столе, крытом желтой бархатной скатертью с вышитыми на ней восточными письменами, лежали магический шар и старинный футляр с картами. По сторонам узкого стола стояли два высоких готических стула. Все было в совершенном порядке.
В комнате приятно и странно пахло. Профессор отворил готический шкаф, надел желтую мантию и белый тюрбан. Несмотря на многолетнюю привычку, ему всегда было немного совестно надевать этот наряд. До времени, назначенного клиентке, еще оставалось минут десять. Он плотно затворил дверь и пустил в ход радиоаппарат. В этот час обычно говорила тайная германская радиостанция. Профессор относился к ней подозрительно: не очень верил в существование тайной радиостанции в Германии. Кроме того, три четверти ее сообщений казались ему враньем. Сердитый голос внезапно с середины фразы закричал, что теперь дело Гитлера, конечно, совсем кончено. Никак не приходится ему надеяться и на распрю между большевиками и демократиями: президент Трумэн твердо решил не включать в свой кабинет Бернса, который высказывается против уступок России, а назначение Молотова главой советской делегации в Сан-Франциско свидетельствует об искренней дружеской симпатии Сталина к новому президенту Соединенных Штатов.
В передней прозвучал очень короткий, какой-то робкий и жалостный звонок. Профессор поспешно закрыл радиоаппарат и перевел стрелку на другую, далекую волну. Затем усилил огонек под медной чашкой с восточными ароматами и вышел в переднюю.
Он отворил дверь, приложил правую руку к тюрбану и впустил даму в кабинет.
- Прошу вас садиться,- с индонезийским акцентом сказал он, пододвигая даме готический стул и внимательно в нее вглядываясь.
Личные наблюдения над клиентами были главным источником его предсказаний. Он был наблюдателен, знал (особенно прежде) толк в людях и отлично понимал клиентов. "Помесь Фрейда с жуликом",- сказал о нем посетивший его из любопытства иностранный писатель.
На даме была густая вуаль. В этом для Профессора тоже ничего необычного не было: многие клиентки вначале скрывали наружность, хотя он никак не мог их знать, и поднимали вуаль лишь минут через десять.
"Одета хорошо. Молода и, кажется, красива",- подумал Профессор. Женщины теперь волновали его меньше, чем прежде, но волновали (в прошлом году он по-настоящему расстроился, когда в первый раз в его жизни дама уступила ему место в автобусе). "Очень нервна... Деньги требовать вперед незачем: эта заплатит"... Клиенты иногда его обманывали: отказывались платить за гороскоп да еще ругались. Это обычно бывало в тех редких случаях, когда гороскоп оказывался неблагоприятным.
Профессор отлично знал, что неблагоприятные гороскопы невыгодны, и по возможности их избегал. Однако, когда клиент требовал уж слишком большой порции счастья, когда уродливая дама желала пламенной любви, глубокий старик - еще полстолетия жизни, биржевик - удвоения стоимости акций Allgemeine Elektrizitats Gesellschaft, Профессор им в этом отказывал: нельзя было портить себе репутацию однообразием благоприятных предсказаний. Если же клиент повышал голос или начинал скандалить, Профессор кротко говорил, что не несет ответственности за показания небесных светил и денег насильно не требует.
В таких случаях не прикладывал руки к тюрбану, но полицией никогда не грозил. Недолюбливал полицию даже во времена императора Вильгельма.
- Вы пришли в ранний час: в час Сатурна,- сказал он медленно глубоким низким голосом. Говорил обычно одно и то же: больше для того, чтобы дать клиентке время справиться с волнением. Вдобавок любил себя слушать.
- Чем раньше беседовать с Роком, тем лучше. Я всегда встаю до зари, и каждое утро любуюсь великим чудом мира. Темная ночь бежит от восходящего Солнца. Пышно и величественно появление величайшего из небесных светил. На Востоке появляются первые пурпурные полосы. Но еще темен небосклон на Западе. Солнце всходит. Солнце взошло. Его приветствует вся тварь земная. Поют птички. Все радуются начинающемуся дню. Только слабый безумный человек не радуется каждодневному чуду. Отчего?
- Я... Не знаю,- тихо сказала дама. Профессор, впрочем, и не ожидал ответа: знал, что даже очень находчивому человеку трудно ответить на его вопрос. Он по-прежнему изучал даму. Она ни на что не смотрела: ни на его мантию, ни на знаки Зодиака, ни на картину. "Женщина легкого поведения? Конечно, нет. Артистка? Тоже нет"...
- Солнце,- продолжал Профессор,- исполнено разума. Это знал еще Кеплер, величайший из всех астрономов и астрологов мира. Помните ли вы его трактат о Марсе? В нем он мудро говорит: "Планеты должны обладать разумом: иначе они не могли бы так правильно следовать по эллиптическим путям в полном соответствии с законами движения".
Дама, очевидно, не помнила кеплеровского трактата о Марсе. Она сидела молча, неподвижно глядя перед собой.
- Ваш приход сюда, сударыня,- сказал Профессор,- показывает, что вы приняли мое предложение и мои условия. Перед тем, как перейти к картам, я должен задать вам несколько вопросов. Вы страстно любите одного человека. Судьба обычно снисходительна к нашим страстям, если они чисты, не гибельны для души и не вредят другим людям. Вы писали, что сомневаетесь в любви этого человека к вам. Он не женат, обещал вам на вас жениться и не выполняет своего обещания. Так, сударыня? - спросил Профессор.
Он называл своих клиенток по-разному, то "сестра моя", то "госпожа моя", то "радость моей души", то просто "сударыня", Дама молча наклонила голову.
- От астролога не должно быть секретов, да и не может быть: звезды скажут мне то, что вы утаили бы от меня... Вы находитесь в греховной связи с этим человеком?
- Нет... Да,- поколебавшись немного, прошептала дама.
- Думаете ли вы, что он любит другую?
- Нет.
- Быть может, ему нужны деньги, а их у вас нет?.. Я это говорю не в плохом для него смысле. Очень порядочные люди иногда не женятся потому, что не могут содержать семью...
- Деньги тут ни при чем,- перебила его дама.
- Чем же вы объясняете его отказ исполнить свое обязательство?
- Я... Я именно это хотела узнать у вас.
- Я это вам и сообщу,- сказал Профессор и пододвинул к даме магический сосуд. - В этом шаре находится вода Ганга. Положите на него левую руку. Но сначала, конечно, снимите перчатку. И если вам все равно, поднимите вуаль. Зачем она? Зачем скрывать лицо, когда я вхожу в соприкосновение с вашей душой?
Дама подняла вуаль. Она в самом деле была хороша собой. "Что-то есть в ней простонародное. Кажется, здорова как бык, но глаза маньячки, очень странное сочетание"... По привычке он хотел было определить, представляет ли эта женщина доброе или злое начало жизни, но затруднялся.
"Нет, доброты се лицо не выражает. Страстность - да. Неразделенная страсть".
- Левую. Я сказал левую,- поправил он ее. Когда дама положила руку на шар с водой. Профессор немного помолчал и подлил жидкости в медную чашку. Приятный, чуть пьянящий запах усилился.
- Сусабо! Мизрам! Табтибик! - глухим голосом сказал Профессор и положил свою руку на руку дамы.
Ее рука была холодна. Лицо ее все бледнело. "Очень нервна",- подумал он, не сводя с нее глаз. Затем он закрыл глаза. Он и сам был немного взволнован. "Жаль, что написал о Вальтере Скотте... Неглупа... Бедная женщина... Кажется, она плохо кончит",- думал он, подготовляя свой ответ.
- Я не могу... Я больше не могу! - шепотом, сказала дама. Профессор открыл глаза и сказал строго:
- Вы должны были молчать. Ваши слова нарушили цепь душ. Теперь ее надо восстановить.
Он встал, вспрыснул руку жидкостью из хрустального флакона, вытер ее белоснежным платком, снова положил ее на руку даме и снова закрыл глаза. Его лицо тоже стало бледнеть. Через минуту он поднял руку и приложил ее к тюрбану.
- Вы будете счастливы. Вы будете жить очень долго: еще сорок девять лет, семь месяцев и шестнадцать дней.
- А он? - спросила дама, безжизненно на него глядя. По-видимому, его слова не произвели на нее впечатления.
Это немного задело Профессора.
- Позвольте перейти к картам,- сказал он, точно не слыша ее вопроса, и взял со стола футляр,- Как вы знаете, карты колоды соответствуют разным человеческим характерам. Вы трефовая дама. Трефовая дама означает доброту, благородство и ум, при некоторой неустойчивости характера.- Он принялся метать,- Правая карта указывает на характер человека. Левая говорит о том, что его ждет. Вы видите, я не ошибся: трефовая дама лежит справа. Он положил карты и поднял руку. - Сусабо! Мизрам! Табтибик! - повторил он еще внушительнее, чем в первый раз, и, по-прежнему не сводя глаз с дамы, снова взял колоду.
- Девятка бубен... Сударыня, вы находитесь накануне важных решений. Очень, очень важных. Девятка бубен выпала аргонавтам, когда они решили сесть на корабль Арго. Шестерка червей... Благородный, самоотверженный поступок,- сказал Профессор, качая головой, точно с сомнением.- Восьмерка червей... Свершится то, чего вы давно и страстно желаете... Думаю, что вы будете счастливы.
- Значит, вы не уверены?
Профессор немного помолчал.
- Сударыня, в жизни есть два начала: доброе и злое. Какое из них сильнее, этого не дано знать людям. На первый взгляд ненависть более могущественное начало, чем любовь. Но прочно в жизни только доброе начало. Вечное начало любви, то единственное, что дает счастье в жизни. Ненависть приносит удачу, счастья же она не дает,- сказал он и задумался, с сокрушением глядя на даму.
Профессор точно вдруг спохватился.
- Вот то, что я пока могу вам сказать. Но, как вы знаете, ваш гороскоп еще не вполне составлен. Показания небесных светил обычно не расходятся с показаниями карт. Однако бывали и исключения. Великий Валленштейн был исключением... Еще был ли он, впрочем, велик? У великих людей этого рода, в сущности, необыкновенна была только энергия. Всем их идеям была грош цена. Может быть, и как людям им была грош цена... Не всем, конечно,- вставил Профессор, опять спохватившись.- Это, конечно, не относится к такому необыкновенному человеку, как Фюрер... Вы спрашиваете, женится ли на вас человек, которого вы любите. Я должен вернуться к тому, что сказал в письме. Для полной уверенности я должен составить и его гороскоп. Если вы небогаты, я сделаю для вас скидку. Второй гороскоп обойдется вам всего в сто марок. Деньги совершенно меня не интересуют.
- Дело не в деньгах!.. Но... Я не могу вам назвать его имя... Это было бы с моей стороны нескромно.
- Его фамилия мне не нужна. Я ведь не спрашивал о фамилии и вас. Для удобства я желал бы знать ваше имя?.. Впрочем, и это необязательно. Прародительница женщин была Ева,- с улыбкой сказал Профессор то, что он говорил всем клиенткам, не желавшим себя назвать.- Так вас и будем называть в гороскопе. Мне нужно знать число и год его рождения или число и год его зачатия. Больше ничего.
- Как?.. Как вы?.. Как можно знать число зачатия человека?
- Разумеется, в громадном большинстве случаев дату зачатия можно знать только приблизительно. Но небесные светила не меняют своего положения в домах Зодиака в одно мгновение. Ошибка в несколько дней не имеет большого значения. Ведь даты рождения людей в Древности не были известны с совершенной точностью. Между тем их гороскопы были составлены и сбылись... Разве вам не известна дата рождения человека, которого вы любите?
- Нет... Да, она мне известна... Он родился 22 апреля 1889 года.
"Не очень же он молод, ее голубчик!" - подумал Профессор с некоторым удивлением. Он взял стилограф, наполненный красными чернилами, и написал на блокноте красивым, четким почерком с завитушками: "Рожд. 22 апреля 1889 г."
- Оба гороскопа будут готовы через неделю. Зайдите ко мне в среду, опять в сидеральный час Сатурна... В десять часов утра,- пояснил Профессор и вспомнил, что через неделю он, быть может, уже уедет.
- Или, если хотите, заплатите мне сейчас, а я пошлю вам гороскоп по почте... До востребования, до востребования,
- Ради Бога... ради Бога, сообщите мне все раньше!
- Хорошо, во вторник.
- Еще раньше, умоляю вас. Неужели нельзя получить гороскоп завтра? Ну, хоть послезавтра.
- Тогда мне придется работать всю ночь. Я готов для вас и на это, но я должен буду прибегнуть к помощи одного молодого сиамца, которого я посвятил в простейшие тайны нашей науки. Он помогает мне в вычислениях. Вы поймете, однако, что я не могу эксплуатировать его труд. Это будет вам стоить еще пятьдесят марок.
- Я охотно заплачу что надо. Нельзя ли завтра?.. - Нет, завтра нельзя,- строго сказал Профессор.- Он спорил только для престижа: ему было совершенно все равно, когда сдать гороскоп.
- Знаю, с каким трепетом люди ждут моих предсказаний. Поверьте, вам нечего волноваться: мне уже почти ясно, что гороскоп будет благоприятен. Он женится на вас.
- Вы думаете? Вы уверены? - Я почти уверен: почти,- внушительно сказал Профессор.
Четыреста марок были деньги. Однако настроение духа у Профессора улучшилось лишь на несколько минут. Неприятное ощущение под ложечкой не проходило. "Настоящее счастье в мире одно: никогда не чувствовать ни одной точки своего тела. И именно это счастье мы начинаем ценить только тогда, когда оно исчезает",- подумал Профессор.
Он любил философию и в молодости одолел половину "Критики чистого разума"; только дочитав до 300-й страницы, решил, что незачем истязать себя: "Я не приват-доцент и не факир". Книг же вообще прочел довольно много.
Профессор спрятал деньги в потайной ящик письменного стола. Минна воровала только натурой: таскала сахар, кофе, реже простыни, но денег не брала. Лучше было, однако, не вводить людей в искушение.
В ящике лежало пять тысяч марок, триста пятьдесят швейцарских франков, десять золотых монет императорского времени, золотой портсигар, два кольца. Больше у Профессора ничего не было. Страхового полиса он не имел, так как не верил в прочность валюты, в банке денег не держал, так как не верил банкам. При виде военного с пышными усами, с гордо закинутой головой. Профессор, вздохнув, подумал, что в то счастливое время человека, не верившего банкам, сочли бы психопатом, а о падении валюты никто и не слышал.
"Да, плохо. Все стало гадко. Пожалуй, еще можно улететь".
Один сановник-клиент, хорошо к нему относившийся и гораздо более благодушный, чем другие, мог достать ему место на аэроплане. Виза в Швейцарию у Профессора была готовая: он давно чувствовал, что их дело идет к концу,- так вошел с годами в роль восточного волшебника, что теперь на немцев смотрел как бы со стороны, и даже мысленно говорил "они".
"Везде в мире очень многое зависит от успеха, но у них от успеха зависит решительно все. Они циники и нигилисты, сами того не замечая",- думал Профессор.
Тем не менее, уезжать было тяжело. Он любил Германию, любил Берлин, когда-то такой уютный, любил свою квартиру, мебель, вещи. "Минна растащит все... И как же это: уехать навсегда? В политике будто бы ничего не бывает "навсегда". Но когда человеку под семьдесят лет, то "навсегда" не очень много и значит"...
С некоторых пор стал читать медицинские статьи в газетах. "Однако гороскоп дал прекрасные результаты"...
Профессор не верил ни в хиромантию, ни в офиомантию, ни в рабдомантию. В сны не верил совершенно: они обычно бывали слишком глупы даже для самых глупых клиентов. Но в астрологию, в настоящую астрологию, он верил твердо. Помнил, что Теаген с точностью предсказал Октавию его судьбу, что Скрибоний составил изумительный гороскоп Тиберию, что Нострадамус предсказал мировые события за четыре столетия вперед. Для своих клиентов он особенно не старался: нельзя было тратить месяц на каждого клиента. Над собственным же своим гороскопом работал очень, долго и лишь недавно его закончил.
Он вынул тетрадь в прекрасном кожаном переплете. В тетради были отлично вычерченные карты, страницы расчетов, текст заключений. Все было написано разноцветными чернилами, старинным письмом.
В день рождения Профессора Солнце и Сатурн шли параллельно в 9-м и 10-м домах Зодиака. Так было в день рождения Людовика XIV, и этот король жил 77 лет. Сатурн находился в сфере влияния Марса. Это обычно ничего хорошего не обещало. Влияние Марса сказалось на судьбе Сади Карно, который, правда, стал президентом Французской республики, но был заколот анархистом.
"Правда, при некоторых обстоятельствах влияние Марса парализуется влиянием Венеры, и у меня дело обстоит именно так. Гороскоп отличный... Но уезжать все-таки надо. Денег года на два, при скромной жизни, хватит и в Швейцарии. Правда, очень противна скромная жизнь",- рассеянно думал он сразу о нескольких предметах.


Rambler's Top100 MAFIA's Top100